Владимир Даль оставил после себя два наследства. Первое — «Толковый словарь живого великорусского языка». Второе — переписка, из которой мы можем узнать каким человеком он был.
Он писал письма всюду: из военных госпиталей, из оренбургских степей, из петербургских казенных квартир. Писал начальству и подчиненным, друзьям-литераторам и сестре, с которой был особенно близок. По этим письмам можно собрать человека целиком — с его страхами, пристрастиями, резкостью и нежностью.
В 1823 году Владимира Даля арестовали: при обыске у него нашли эпиграммы на адмирала А. С. Грейга. В то время Даль служил на Черноморском флоте — ему было всего двадцать два года. Его взяли под стражу, допрашивали и держали под арестом несколько месяцев: карьера молодого офицера буквально висела на волоске.
Некоторые исследователи предполагают, что именно этот тяжёлый опыт сделал Даля куда осмотрительнее в письменных высказываниях. Он словно научился уклоняться от прямых формулировок. Например, в воспоминаниях о Пушкине он дважды указывает неверные даты. Ряд ученых трактует это не как простую ошибку, а как сознательную осторожность: Даль понимал, что бумага может попасть не в те руки, и порой предпочитал «запутать следы», чтобы не дать лишнего повода для подозрений.
Его нередко раздражали современники-литераторы, которые, по его словам, «во французских крысьих перчатках, в раздушенных завитках, чопорно охорашиваясь, старательно изъясняются подбором французских слов». И он добавлял: «уж пусть бы лучше припахивало сырьём да квасом, лишь бы в нос не шибало». Таково мнение человека, который каждый день имел дело с живой речью. В письмах он систематически заменял иностранные слова русскими: вместо «адрес» писал «насылка», вместо «облик» — «поличие». И делал это не демонстративно, а по привычке. Он так говорил в жизни, так и писал.
Особый случай — письма Даля к издателю Гречу из Уральска, которые публиковались в «Северной пчеле». Формально они были очерками для широкой публики, но Даль писал их как частные письма, поэтому стиль оставался живым, образным, насыщенным деталями и пословицами. В одном из таких писем он рассказывает о празднике в Уральске по случаю назначения нового атамана:
«По назначении Покотилова в атаманы пошли пиры да гульба; а казаки загуляют, так не шутят, хоть святых вон понеси. Не знаю, где проявилась на Руси пословица: загулял, так ворота на запоре, да только верно не на Дону, не на Урале; здесь: загулял, так ворота настежь...»
Он замечает французского пленного 1812 года, который остался в России, женился, приписался в казаки и теперь пьёт наравне со всеми: «отставной казак Шарль Бертю». Замечает, как туземцы с «детским простодушием» смотрят на фейерверки. Даль видит детали, которые ускользают от других и записывает их.
Совсем другим Даль предстает в письмах к сестре, Паулине Ивановне Шлейден. Эта переписка хранится в рукописном фонде Пушкинского Дома и частично опубликована в сборнике «Документы. Письма. Воспоминания». Сестра была одним из самых близких ему людей на протяжении всей жизни.
Он пишет о быте: о переезде на новую квартиру в Оренбурге, о том, как трудно найти жильё для семьи. Делится литературными планами — в одном из писем упоминает сразу восемь своих произведений, шесть из которых позже неоднократно переиздавались.
Жалуется на нехватку времени, работая над сказками «урывками и думая о другом».
Но самые пронзительные строки — о смерти жены. В 1838 году Даль пережил тяжёлую утрату. В письме к сестре он пишет с пугающей откровенностью:
«Тяжело, сестрица, и не знаю, как быть, как привыкать... Терпеть могу; сносить, молчать — но не могу дать себе ни покою ни услады...»
И дальше — признание, которое объясняет многое: «Впрочем, я думаю, никто этого не видит; я по наружности почти тот же человек, что и был». Даль носил маску внешнего спокойствия. На людях он оставался «осторожным Далем» — чиновником, ученым, который держит себя в руках. Но в письмах к сестре позволял себе быть слабым. Эти письма — ключ к пониманию человека, стоящего за словарём.
В 1848 году он отправил историку М. П. Погодину простреленный сюртук Пушкина — тот самый, в котором поэт вышел на дуэль. Сюртук ему передала вдова. Даль мог оставить его себе как личную реликвию. Он был с Пушкиным в последние часы, и вещь имела для него особое значение. Но он отдал. Погодин ответил: «Утро было преумилительное: я получил от Даля окровавленный сюртук Пушкина». Почему Даль так поступил? Потому что считал: такая вещь не должна принадлежать одному человеку. Она — свидетельство для всех. Как слова, которые он собирал не для личной коллекции, а для общего дела.
Владимир Даль умел быть разным: резким с литераторами, которых считал поверхностными, теплым с сестрой, сдержанным в переписке с начальством. Он был одержим деталями, и эта одержимость не оставляла его даже в личной переписке. Он работал без остановки и не ждал, пока обстоятельства станут удобными. Он хранил память о друзьях так, как считал правильным, — не для себя, а для всех.
Фото: Вестник образования России
Комиксы, детективы, сказки, философские романы и драмы с питомцами в главной роли
