Викентий Вересаев — лауреат Пушкинской премии, писатель, переводчик и врач — составлял этот свод воспоминаний о Пушкине несколько десятилетий: фрагменты из мемуаров, писем, устных свидетельств обрисовывают Пушкина с разных сторон. Далеко не всем этим свидетельствам можно безоговорочно верить. Критики, например Владислав Ходасевич, упрекали Вересаева в том, что он сознательно не стал брать в качестве источников пушкинские произведения («С его точки зрения, все хорошо, что не стихи») и в итоге показал Пушкина «без творчества». Но в целом труд Вересаева до сих пор остается источником сведений для биографов Пушкина и прообразом множества книг о других авторах.
Такой компендиум может быть тенденциозным, неумеренно хвалебным или предельно критическим. Но книга Вересаева этого избегает. Во-первых, разнородных свидетельств о Пушкине действительно было очень много; во-вторых, уже приступая к работе, Вересаев осознавал сложность своего героя: «„Ясный“, „гармонический“ Пушкин, гениальный „гуляка праздный“, такой как будто понятный в своей нехитрой гармоничности и благодушной беспечности, в действительности представляет из себя одно из самых загадочных явлений русской литературы».
Впоследствии Вересаев создал продолжение своей книги — «Спутники Пушкина», собрание кратких биографий тех, кто окружал поэта, от семьи до недругов. До появления замечательной энциклопедии Лазаря Черейского «Пушкин и его окружения» вересаевская книга была важнейшим источником по этому вопросу.
Автобиографическая повесть Цветаевой не только о глубокой любви к Пушкину, которую она пронесла через всю жизнь. Называя эту вещь «Мой Пушкин», Цветаева Пушкина не присваивает, а проявляет к нему максимально возможное сострадание («С пушкинской дуэли во мне началась сестра») и претендует на самое полное понимание, практически на слияние своей души с его.
«Пушкин был мой первый поэт», — пишет Цветаева, и далее все размышления о том, что такое поэт, накладываются в ее жизни на судьбу Пушкина. От фигуры Пушкина, в том числе от его памятника, расходятся круги, захватывающие самое разное: потрясение при встрече с морем, низменность расистской теории, уроки страсти, безошибочно считываемые ребенком, еще ни разу страсти не испытавшим. «Пушкин меня заразил любовью. Словом „любовь“. Ведь разное: вещь, которую никак не зовут, и вещь, которую так зовут». И, конечно, важнейшее в этой повести — детские отношения с поэзией Пушкина: дошкольные, дословарные, проникающие в суть помимо значений слов.
Подробная работа, продолжающая виноградовский «Язык Пушкина», эта книга показывает, как Пушкин модернизирует русскую поэзию и русскую прозу. Один из крупнейших советских литературоведов, Виктор Виноградов ставит себе в этой книге не только литературную задачу — он стремится филологическими средствами утвердить главенствующую роль Пушкина в переходе к реализму как к более прогрессивной по сравнению с романтизмом литературной системе. Несмотря на политизированность этой задачи, Виноградову удается без лишних сантиментов продемонстрировать на примерах, что такое ясность и внятность зрелого пушкинского письма.
Интерес Тынянова к Пушкину был необычайно глубок: он занимался Пушкиным не только как ученый, но и как писатель («Кюхля» и неоконченный «Пушкин»). Работы, собранные в этой книге, относятся к разным периодам тыняновского литературоведения. Самая важная из них, вероятно, «Архаисты и Пушкин», не только ставящие вопрос о роли Пушкина в литературной полемике начала XIX века, но и вообще отступающие от традиционной идеи о том, что классицизм победил романтизм. Тынянов, привлекая самые разные источники, показывает, что все было много сложнее.
Английский оригинал набоковского комментария вышел в 1964 году в издательстве Bollingen как приложение к набоковскому же переводу «Онегина», в котором Набоков, практически обожествлявший русскую просодию, отказался от рифмы и метра ради сохранения смысла.
Комментаторские решения Набокова были не менее резкими, начиная с саркастических выпадов в адрес предшественников и заканчивая пространными отступлениями, часто выходящими за рамки задачи. «Читая иные страницы его комментариев, думаешь не столько о Пушкине, сколько о нем, о Набокове. Ибо, комментируя Пушкина, он в то же время стремится прокомментировать себя самого», — досадовал Корней Чуковский, отдававший должное набоковской эрудиции, но считавший, что она слишком часто заслоняет предмет исследования. Впрочем, эта эрудиция очень помогла пушкинистам: пожалуй, набоковский комментарий — самый большой свод аллюзий и влияний в «Евгении Онегине», показывающий, насколько глубоко Пушкин знал и использовал европейскую традицию. Стоит отметить, что работа с «Онегиным» стала для Набокова стимулом к написанию «Бледного огня» — произведения, устроенного как комментарий к поэме вымышленного автора Джона Шейда. Комментарий же к «Онегину», вызвавший горячую полемику и на Западе, Набоков продолжал редактировать почти до самой смерти.
На русский язык комментарий переводился дважды двумя командами переводчиков: в одном издании принял участие выдающийся поэт Григорий Дашевский, другое подготовила группа филологов под руководством Александра Николюкина.
Янь Лянькэ — современный классик, живущий и работающий в Пекине. Несмотря на то что на родине его книги подвергаются цензуре, он член Королевского литературного общества и обладатель престижных наград, включая Franz Kafka Prize. В преддверии выхода романа «Четверокнижие» (издательство NoAge) «Сноб» попросил переводчика Алину Перлову поговорить с Лянькэ о внутреннем цензоре, жестокости и «литературе эстетики»
